Лёте
Somebody mixed my medecine!..
-Тебе нужно поесть, - говорит он и ставит рядом тарелку с чем-то легким, воздушным, полу-невесомым.
-Я знаю, - отвечает Шамсин, даже не глядя в сторону пищи. - Но не буду.
И, через краткую минуту молчания, добавляет спокойно, правда, не глядя в глаза:
-Со мной ничего не будет. Бывало, что меня в храме подолгу не кормили. Давали только воду, чтобы пришло "прозрение", - слегка морщится, листая в голове воспоминания. - Тогда я научилась выдумывать и пафосно провозглашать это темными непонятными словами... Но потом меня забрали в другой храм. И такого уже не было.

Он смотрит на это полупрозрачное существо в полупрозрачной тоге, с тоскливым, но невыразимо легким, не существующим взглядом, не-здесь и не-сейчас и, пораженный дивным прозрением, видит, что она доживет до седин, что будет весела и счастлива, что будут у нее и дети, и внуки, и правнуки и...
Это только сейчас она сидит, зарывшись в свою печаль, как в утешение и защиту, чтобы не подставлять сырые раны соленым ветрам.
А что он?.. Кто придумает ему его судьбу?..
Той, кто могла бы - нет. Уже нет. И они везут ее в холодные северные моря, чтобы отдать последнюю честь, выстрелить в хмурое небо последний военный салют и сжечь, будто бы забыть. Но не забудется.
И он, стоя за спиной у мелкой, позволяет себе на секундочку иронично-надтреснуто усмехнуться, на секундочку представить, будто они с ней были счастливы и умерли от старости. Во всяком случае, она так умерла.
А он завис во времени. И, пораженный той же самой дрожью провидения во второй раз, он видит, как и в пятьдесят пять он будет еще красивым статным мужчиной, и как на нем будут виснуть молоденькие девочки...
Но кроме этого он не видит ничего. Только знает, что умрет не героически - а задыхаясь от сигаретного дыма и корчась в алкогольном отравлении. Так он умрет.
И ему будет стыдно за себя, в финальные моменты - стыдно, когда он увидит их лица, сомкнутыми от боли глазами - яркие, будто картина. Когда он представит их, склонившихся над его гробом (могилой?) - если вообще узнают, где он и что с ним.

Но это потом, только потом. А сейчас - ноющая тупая боль, от которой даже дышать трудно - но не дышать нельзя. И хочется расплакаться, и ныть, и выть, и он бы даже не стеснялся, в отличие от Зоро - но почему-то слезы не идут. Высохли и запеклись коркой на сердце, и любое прикосновение теперь вызывает взрыв шизофренической боли.
Эта корка не растает никогда. Просто сердечная мышца нарастет на ней, поглотит, впитает. И кое-где в делах сердечных и эмоциональных он сделается просто - непробиваемым. И кое-где будут поговаривать, будто бы он продал душу морскому черту или кому там угодно - и это сделало его неуязвимым. Но нет.
Под толстой коркой - мягкость незаживающей сердечной мышцы, тихонько ноющей от соли, впитывающейся внутрь.
Ему стреляли в сердце и не убили. Конечно, он не человек! только кусок мяса с куском мяса внутри, гоняющим по закоулкам реки крови.
Конечно, он не боится смерти!
Он ее пережил.

@темы: ванписное, кусок